***Цыганские звёзды***

Внезапно остановился на монастырском подворье цыганский табор. Цыгане бродили там-сям по монастырю в поисках общения и еще чего-то портативного, блестящего та интересного. Тока нужно учитывать тот факт, что насельники сами не мёдом мазаны, а местами они даже хуже, чем стихийное бедствие, — занятые исключительно своим спасением аскэты и молчальники, одним словом. Потому на новые лица в пёстрых одёжках никто не обращал внимания, считая за своих. Пришлось цыганам, после многочасовых поисков несуществующих монастырских пожитков и попыток завязать диалог, вернуться в кибитки, не солоно хлебавши. Но тут у двери монастыря неизвестно откуда материализовался Уйо, увидел цыган и почему-то решил пообщаться. Наверное, был уверен, что эмпатии у него большая тележка и ишо один небальшой ковшик.
— Гэй, маладой-делавой! Меня Абзу кличут! Иди сюда, погадаю! — как будто прочитав мысли, крикнула ему красивая цыганка. И Уйо, напевая песенку «Жу-жу-жу, жу-жу-жу, я, как пчелка, кружу…», радостно подбежал и протянул ручку.
— Ой-вэй! Ма шломэх? Сьях ла-хохма штика, — цыганка почему-то перешла на иврит и добавила, уверено глядя в глаза братцу. — Шота линия жизни каротенькая, плохо эта. Но если есть материальные ценности на хазяйстве, то можна как-то удлинить. От така хиромантия!
— Да, ладно, тебе, — решительно заявил братец, — у меня вон руки две, а, значит, и линии жизни тоже две. А если на ноги глянуть, то я вапще бессмертен. Так, что ты, давай это, не заливай тут особо.
— Между прочим, я порчу хорошо навожу. Накажу, страшно накажу, чувствуешь дрожь? — огрызнулась цыганка, выпучив глаза.
— Как муж? Бьёт? — не к месту ляпнул перепуганный Уйо.
— Тебе то шо. Уж зачешешься, чушка вшивая, кожа рожи уже паршивая, — не осталась в долгу девушка, кавалерийским наскоком приближаясь к нему.
— Гу-га, гу-га, гу-га! — почему-то начал скандировать братик, потом неожиданно углядел, как над ним склоняется фигура в чёрном капюшоне, и сознанка покинула уйошную головушку окончательно.
…
С усилием разлепив глаза, братушка увидел над собою чёрную шерстяную мордаху Эллы, льющей ему на лицо воду из ковшика.
— Какие ишо чушка, парша, штика и шломэх? Окстись, окаянный, что ты несешь. Или позвать настоятеля? Он как бы экзорцист, может тебе отчитку организовать на халяву, — причитала кошка, потихоньку засовывая в мусорку какие-то бумажки и чёрные шмотки.
— То Уйо скурил вчера книжку по словесному энэлпэ, там типа написано, что звуки «ф», «х», «ш», «щ», «ж», «з», «р», «г», «с», «ц» — это страшные и злые звуки. Може то он тренируецца на нас? — сбоку как всегда некстати нарисовался СуньВынь, послушание которого и заключалось в том, чтобы анализировать неанализированное и описывать неописуемое.
— Цзайцзиень, СуньВынь! Не видишь, человеку плохо, тут бы чувства проявить, а ты со своим анализатором лезешь. Иди им лучше кофейный автомат почини, а то поламали подозрительные личности, слоняющиеся без дела по помещению.
— Несчастная смертная, попрошу меня теперь называть тока полным именем «Сунь Хунь Чай Вынь Су Хим», что означает Великий Посвящённый Мастер Малых и Больших Чайных Церемоний в Поднебесной и Аброад, а кофе сама пей. И китайский учи.
— Абзу, Абзу, иди ко мне, я тебя поцелую, — вдруг заволав опомнившийся Уйо, простирая руки к чяйных дел мастеру.
— Совет Вам да Любовь! — резюмировала Элла, отходя подальше от любителей мета-моделей, чтобы не заляпацца.